НЕБО, КОТОРОЕ ТЕБЯ СЪЕСТ

клоунский спектакль для взрослых

Обычный день на фабрике, создающей облака.

Спектакль вдохновлен одноименным эссе Дмитрия Воденникова.

Музыка — Sander Shifter & WATCHI

Никогда не слышал раньше этого слова. А двенадцатилетний мальчик слышал.
Он сказал, проходя через долгий и пустой застекленный коридор где-то в шереметьевском аэропорту: «настоящее лиминальное пространство».
Я сам этого мальчика не видел: мне про него рассказали.
Так я и узнал, что такое «лиминальный».
Это межеумочный, пограничный, поворотный.
Это то, что вызывает тревогу.

… Человек оглядывается в последний раз на свою пустую квартиру перед тем, как съехать. Голые стены, вынесенная мебель, где-то валяется на полу листок («… если когда-нибудь, в дымный апрель, вы вдруг вспомните обо мне…» – не волнуйся: никто не вспомнит). В этой квартире даже может появиться эхо. Это больше не твой дом.

Вот это всё и называется «лиминальным».
Пустой коридор школы. Ночной коридор больницы. Игровая площадка без детей. Пустой дворец. Морг.

Нам там неуютно.

Мы дневные существа с большими глазами. Когда-то мы вышли из редеющих тропических лесов в колыхающуюся саванну и сперва испугались ее. А потом уже испугались и леса. Так и зависли между ними: между полем и чащей, между лугом и рощей. Любим дачу, но хотим, чтоб лес не наступал. Любим лес – но хотим, чтобы он был посветлее, почище, без буераков, окультуренным, с нежными ландышами, лучше бы – парком.

Не поэтому ли самые умные спрятались потом от бескрайних саванн в пещеры?

«Я очень люблю фотографии коридоров, арок, туннелей», – сказала моя подруга, а я подумал: «наверное, это в нас тоже от наших ушедших во тьму первобытных предков». Что-то древнее, эволюционное. Застраховаться от тигра, льва, непогоды, набрать корнеплодов и ягод, прижаться спиной к стене, развести у входа огонь.

Не поэтому ли мы так любим Венецию? Во-первых тонет, во-вторых, узкая. Город-пещера. Однажды я жил там, семь дней, в старинном многоярусном доме. Два этажа, тесные комнаты, высокие окна, а на втором – винтовая лестница с люком на крышу. Терраса. «Мы будем тут часто сидеть», – сказала моя подруга.

Мы сидели там не больше тридцати минут в день.

Всё остальное время мы прятались в доме по комнатам, пили вино в зале с камином, шуршали бумагой сэндвичей, делали пасту с оливками. Нежные ландыши, не перенесшие лиминальность крыш.

… У Левитана есть картина – «Над вечным покоем». Там явлена нам, как на ладони (причем в абсолютно прямом смысле), вся наша межеумочность, половинчатость, вся наша противоречивая жизнь. С одной стороны, огромное небо, облака-великаны, река, а с другой стороны (и это уже не вводное слово) – замкнутость жизни, церквушка, немного деревьев, жалкий погост.

И свет горит в оконце.

Я хотел написать: «Наверное, батюшка, наговорившись с Богом, пьет свой одинокий чай», но потом спросил знакомого священника: может ли батюшка пить чай в церкви?

Вряд ли, ответил он. Скорей всего, он провел службу и ушел. Вот сторож может. А потом подумал и написал: «Но вообще непросто всё это. Скорей всего, это всё же алтарь. И там батюшка может молиться. Может, у него горе какое».

Меня эта последняя фраза как оцарапала. «Может, у него горе какое».
Может, у нас у всех горе? Обыкновенное такое, ничем не утешаемое, лиминальное горе. В межеумочном, пограничном, (бес)поворотном глухом краю.

Смотри, смотри, небо тебя сейчас проглотит.